Можно ли сегодня вообще говорить об «элитном воспитании»?

Можно прекрасно знать правила этикета — и совершенно не чувствовать другого человека. Бывать в лучших музеях — и воспринимать культуру исключительно как знак собственного статуса. Учиться в знаменитой школе — и оставаться интеллектуально зависимым от мнения своей среды. Говорить на трёх языках — и не уметь точно сформулировать собственную мысль.

И наоборот, человек может не обладать некоторыми традиционными атрибутами «элитного» образования, но иметь гораздо более важные качества: интеллектуальную самостоятельность, широкий культурный контекст, внутренние стандарты, способность одинаково естественно разговаривать с очень разными людьми и спокойное отношение к собственному положению.

Поэтому, прежде чем обсуждать элитное воспитание, полезно определиться, что именно мы вообще называем элитным.

Дорогое воспитание и элитное воспитание — не одно и то же

Деньги дают семье необычайно много возможностей.

Можно выбрать сильную школу. Пригласить лучших преподавателей. Организовать языковую среду. Путешествовать. Показывать ребёнку другие страны. Познакомить его с интересными людьми. Дать возможность заниматься искусством, спортом или наукой на серьёзном уровне.

Это огромный ресурс.

Но ресурс и результат — разные вещи.

Дорогая образовательная среда прежде всего означает, что родители могут приобрести доступ.

• К хорошему преподавателю.
• К сильной школе.
• К культурным институциям.
• К социальной среде.
• К международному опыту.
• К людям, встреча с которыми сама по себе способна расширить представление ребёнка о мире.

Но приобрести готовую личность невозможно.

Можно оплатить десять лет занятий музыкой, но нельзя купить музыкальный вкус. Можно показать ребёнку пятьдесят стран, но нельзя гарантировать любопытство к другим культурам. Можно дать доступ к лучшим библиотекам мира, но невозможно приобрести привычку самостоятельно думать. Можно научить правилам хорошего тона, но гораздо труднее сформировать естественное уважение к человеку, который ничем не может быть полезен.

Поэтому первое различие, которое мне кажется важным:

элитное воспитание определяется не стоимостью среды, а тем, что ребёнок научился из этой среды извлекать.

Исторически элита передавала детям значительно больше, чем деньги

В социологии для этой идеи существует хорошо известное понятие — cultural capital, культурный капитал.

Пьер Бурдьё использовал его, чтобы описать ресурсы, которые семья передаёт ребёнку помимо непосредственно экономического капитала: культурные привычки, способы говорить, знания, вкусы, образовательные квалификации, представления о том, как устроены социальные институты.

В дальнейшем исследования существенно усложнили эту картину. Культурный капитал оказался не одной универсальной характеристикой, а набором различных семейных практик и ресурсов. Метаанализ 155 эффектов, охвативший более 685 тысяч школьников, обнаружил связь различных форм культурного капитала с образовательными результатами, но одновременно показал, что разные его компоненты работают неодинаково.

Особенно интересно исследование Люсии Трамонте и Дугласа Уиллмса по данным PISA из 28 стран. Авторы разделяли условно «статичный» культурный капитал семьи — культурные занятия и практики родителей — и relational cultural capital, то есть реальные культурные взаимодействия и разговоры между родителями и детьми.

Это различие кажется мне чрезвычайно важным.

Одно дело — иметь дома большую библиотеку.

Другое — обсуждать книги.

Одно дело — отвезти ребёнка во Флоренцию.

Другое — научить его видеть, почему то, что находится перед ним, вообще имеет значение.

Одно дело — купить билет в театр.

Другое — разговаривать после спектакля и позволить ребёнку сказать, что постановка ему не понравилась, даже если она получила великолепные рецензии.

Культурный капитал возникает не из количества культурных объектов вокруг ребёнка. Он возникает из способа взаимодействия с ними.

Культура — это не список произведений, которые положено знать

Здесь легко попасть в ещё одну ловушку.

Элитное воспитание традиционно связывают с определённым культурным каноном: литература, классическая музыка, история, живопись, архитектура.

Мне кажется, отказываться от него совершенно незачем.

Человеку действительно полезно понимать, почему Веласкес, Шекспир, Бах, Толстой или Ле Корбюзье продолжают присутствовать в культурном разговоре спустя десятилетия и столетия.

Но есть принципиальная разница между:

знать, что нужно любить, и

понимать, почему это имеет значение.

Первое довольно легко превращается в социальный пароль.

Ребёнок запоминает имена художников, знает несколько правильных ресторанов, университетов, писателей, брендов, режиссёров и мест отдыха. Он быстро понимает, какие культурные предпочтения хорошо звучат в его среде.

Но культурный капитал интересен именно тогда, когда перестаёт быть демонстрацией принадлежности.

• Когда знания позволяют видеть связи.
• Понимать исторический контекст.
• Сравнивать.
• Замечать, откуда появилась идея.
• Отличать собственное впечатление от репутации произведения.
• Менять мнение после сильного аргумента.

Культура тогда становится не коллекцией правильных ответов, а инструментом мышления.

И, возможно, одним из признаков действительно хорошего воспитания является способность спокойно сказать:

«Я понимаю, почему это считается великим. Но мне это не близко».

И объяснить почему.

Язык важен не потому, что ребёнок должен идеально говорить по-английски

Для моей собственной области это особенно интересный вопрос.

В состоятельных семьях иностранный язык часто воспринимается почти как обязательная часть образования. Ребёнок начинает английский очень рано, затем появляется второй язык, международная школа, зарубежный университет.

Это разумно.

Но язык как элемент элитного воспитания значительно шире английского.

Главная привилегия развитой речи — возможность точнее думать.

Человек должен уметь объяснить сложную мысль без двадцати минут предварительных уточнений. Понять разницу между фактом, интерпретацией и предположением. Сформулировать несогласие так, чтобы оно не превращалось в конфликт. Задать вопрос, который действительно двигает разговор.

• И ещё — менять регистр.
• Разговаривать с профессором иначе, чем с шестилетним ребёнком.
• Писать деловое письмо не так, как сообщение другу.
• Не использовать сложные слова там, где простое выражение точнее.
• И не упрощать мысль только потому, что собеседник выражается менее уверенно.

В этом смысле хорошая речь — не украшение. Это одна из форм интеллектуальной свободы.

Чем точнее человек способен назвать то, что думает и чувствует, тем меньше он зависит от готовых формулировок окружающей среды.

Возможно, современная элита отличается прежде всего социальной пластичностью

Исследователь Шамус Хан несколько лет наблюдал за жизнью St. Paul’s School — одной из традиционных американских элитных школ — и описал интересную трансформацию.

Современным ученикам подобных институций уже недостаточно владеть старым набором признаков принадлежности к высшему классу. Они учатся чувствовать себя естественно в значительно более разнообразной социальной и культурной среде. Хан описывает это как новую форму проживания привилегии: меньше демонстративной исключительности, больше способности свободно перемещаться между различными контекстами.

Мне кажется, это очень точная характеристика современного элитного воспитания.

Его результат — не человек, который умеет общаться только с людьми собственного круга. Наоборот, он способен одинаково спокойно разговаривать с крупным предпринимателем и профессором, официантом и водителем, человеком значительно старше себя или придерживающимся совершенно других взглядов. И особенно важно, что ему не приходится искусственно становиться «проще» с одними и демонстрировать статус перед другими.

Это и есть социальная пластичность.

Не умение понравиться всем и не способность мгновенно подстроиться под любую компанию. Скорее отсутствие внутренней необходимости постоянно определять, кто находится выше, кто ниже и каким образом собственное положение нужно продемонстрировать собеседнику.

Хорошие манеры сегодня нужны, возможно, больше, чем сто лет назад

Этикет иногда воспринимают как музейный экспонат: как держать бокал, кто первым входит в дверь, когда допустимо снять пиджак и в какой последовательности пользоваться приборами.

Часть этих правил действительно меняется вместе с культурой. Но за ними существует гораздо более интересный и устойчивый принцип.

Хорошие манеры — это технология снижения социального трения.

Не поставить другого человека в неловкое положение. Не заставлять его ждать без необходимости. Не разговаривать с подчинённым так, как никогда не стал бы разговаривать с человеком выше себя по статусу. Не демонстрировать знание исключительно для того, чтобы подчеркнуть чужое незнание. Замечать человека, который оказался исключён из разговора, и понимать, когда собственные привычки или предпочтения начинают становиться проблемой для окружающих.

Такое понимание этикета совершенно не устарело. Более того, оно значительно сложнее, чем запомнить положение вилки или последовательность представления гостей друг другу.

Правило можно выучить за несколько минут. Способность постоянно учитывать положение другого человека формируется значительно дольше.

И, пожалуй, именно она отличает хорошие манеры от просто хорошего знания этикета.

Самостоятельность суждения становится дороже доступа к информации

Ещё сравнительно недавно одним из очевидных признаков хорошего образования был объём знаний. Образованный человек много читал, знал историю, помнил даты, мог привести цитату, разбирался в литературе и искусстве.

Все эти качества по-прежнему ценны.

Но сама информация стала почти бесплатной. Практически любой факт можно найти за несколько секунд. Искусственный интеллект способен за минуту объяснить философскую концепцию, рассказать историю архитектурного направления или собрать основные аргументы по сложному вопросу.

Поэтому всё большую ценность приобретает уже не способность получить информацию, а умение определить, чему из неё доверять, что действительно существенно, где аргумент слаб, чего в рассуждении не хватает и какие выводы вообще можно сделать из имеющихся данных.

И затем возникает самый сложный вопрос:

что я сам об этом думаю?

Для ребёнка, который растёт в сильной социальной среде, эта способность особенно важна. Потому что такая среда предоставляет не только огромные возможности — она одновременно предоставляет большое количество готовых ответов.

Ребёнок довольно быстро узнаёт, какие университеты принято считать лучшими, какая карьера выглядит достойной, как должен выглядеть успех, какие люди относятся к «нашему кругу» и какие политические, культурные или экономические взгляды в этом кругу кажутся почти самоочевидными.

Чем сильнее среда, тем убедительнее могут звучать эти ответы.

Поэтому элитное воспитание, как ни парадоксально, должно включать способность не соглашаться с собственной элитой.

Не из подросткового желания спорить и не из потребности быть оригинальным. А потому что человек умеет самостоятельно проверить аргумент и способен обнаружить, что мнение его среды — даже очень образованной и успешной — всё равно остаётся мнением среды.

Внутренний стандарт важнее способности производить впечатление

Есть дети, которые чрезвычайно хорошо умеют демонстрировать достижения. Хорошие оценки, олимпиады, спорт, музыкальная школа, сертификаты, стажировки, волонтёрство, сильный университет — к восемнадцати годам их биография уже может напоминать тщательно собранное резюме.

И во многих случаях за этим действительно стоит огромная работа.

Но существует качество, которое значительно сложнее увидеть в CV:

что происходит, когда никто не смотрит?

Будет ли работа сделана хорошо, если она никак не повлияет на оценку? Исправит ли человек ошибку, которую никто не заметил? Выполнит ли обещание тому, кто не способен ни наградить его, ни создать ему проблемы? Прочитает ли книгу, если её невозможно указать в application? И способен ли спокойно признать, что чего-то не знает?

Именно здесь появляется внутренний стандарт.

Исследования Self-Determination Theory хорошо показывают различие между поведением, поддерживаемым внешним контролем, и более автономной мотивацией. В крупном метаанализе, включившем 238 выборок и более 126 тысяч участников, поддержка автономии со стороны родителей была положительно связана с благополучием детей, тогда как психологический контроль — с неблагополучием.

Поэтому ребёнка недостаточно научить хорошо функционировать внутри системы высоких ожиданий.

Задача значительно сложнее:

помочь ему построить собственные основания для высокого стандарта.

Чтобы работа делалась хорошо не потому, что отец проверит, школа поставит A или университет когда-нибудь оценит результат. А потому что плохо сделанная работа самому человеку кажется неприемлемой.

Это, вероятно, один из самых трудных результатов воспитания. Внешний контроль относительно легко организовать. Значительно сложнее добиться момента, когда он становится всё менее необходим.

Привилегия — тоже предмет воспитания

В отношении привилегии мне кажутся одинаково странными две крайности.

Первая — делать вид, что никакой привилегии вообще не существует.

«Мы самые обычные люди», — говорят родители ребёнку, который живёт в большом доме, учится в международной школе, путешествует бизнес-классом и имеет доступ к людям, встреча с которыми для большинства практически невозможна.

Разумеется, ребёнок замечает противоречие.

Вторая крайность — постепенно превратить привилегию в доказательство превосходства. Если семья живёт лучше, значит, она каким-то образом лучше. Если родители успешнее — значит, умнее. Если школа дороже — значит, и дети в ней интереснее.

Мне кажется, элитное воспитание требует значительно более сложной позиции:

да, у тебя есть преимущества.

Некоторые из них создали родители. Другие появились благодаря стране рождения, семье, образованию, социальным связям или просто удаче. Их нет необходимости стыдиться и тем более изображать, будто они не существуют.

Но их также нельзя считать доказательством собственной ценности.

Социологическая литература о культурном капитале показывает, что социальные и образовательные институты способны вознаграждать не только способности как таковые, но и способы говорить, вести себя, демонстрировать знания и взаимодействовать с институциями — то есть навыки, которые чаще приобретаются в более привилегированной среде.

Ребёнку полезно понимать этот механизм.

Не для того, чтобы испытывать чувство вины за собственное положение, а чтобы не путать преимущество стартовой позиции с собственным достижением.

Умение обращаться с привилегией важнее демонстративной скромности

Здесь появляется ещё одна тонкость.

Иногда обеспеченного ребёнка специально учат скрывать положение семьи: не рассказывать о поездках, не упоминать дорогие вещи, избегать разговоров о доме или других очевидных признаках благополучия.

В определённых ситуациях это вполне разумный вопрос приватности и безопасности.

Но если единственный мотив заключается в том, чтобы ребёнок «не выглядел богатым», возникает другая форма зависимости от статуса. Человек всё равно постоянно думает о собственном положении — просто теперь занят не его демонстрацией, а его маскировкой.

Значительно сложнее научиться относиться к своему положению спокойно.

Не демонстрировать его без необходимости, но и не оправдываться. Не считать нужным казаться беднее. Не использовать деньги как способ установить иерархию и одновременно не испытывать дискомфорта рядом с человеком, который значительно богаче.

Это довольно редкое качество.

Статус перестаёт управлять поведением именно тогда, когда человеку больше не требуется ни демонстрировать его, ни отрицать.

Элитное воспитание не должно производить человека, который считает себя элитой

В этом, возможно, главный парадокс самого термина.

Если результатом «элитного воспитания» становится человек, убеждённый в собственном превосходстве над окружающими, значит, произошло что-то противоположное хорошему воспитанию.

Образование должно расширять картину мира, а не сужать её до собственного социального круга. Культура — давать больше способов понимать других людей, а не больше оснований смотреть на них сверху. Язык должен позволять разговаривать точнее, а не демонстрировать превосходство. Манеры — уменьшать дискомфорт окружающих, а не давать удовольствие от обнаружения их ошибок.

И уверенность в себе в конечном счёте должна освобождать человека от постоянного социального сравнения, а не усиливать потребность устанавливать иерархию в каждом помещении, куда он входит.

В этом смысле современное элитное воспитание можно определить почти парадоксально:

оно должно дать человеку все коды элитной среды — и одновременно освободить его от необходимости доказывать принадлежность к ней.

Что же тогда действительно стоит передавать ребёнку?

Если убрать внешние атрибуты, набор оказывается довольно конкретным.

Прежде всего — широкий культурный контекст: не коллекцию обязательных фамилий и произведений, а способность видеть связи между историей, литературой, искусством, политикой, технологиями и сегодняшним миром.

Не менее важен сильный язык. Иностранные языки здесь лишь часть задачи. Гораздо существеннее умение точно формулировать мысль, слушать собеседника, спорить, задавать вопросы и естественно менять регистр общения в зависимости от ситуации.

К этому добавляется уже описанная социальная пластичность — способность чувствовать себя естественно среди очень разных людей без высокомерия и одновременно без чувства собственной неполноценности.

Дальше — самостоятельность суждения и внутренние стандарты. Умение проверять аргументы, формировать собственное мнение и делать работу хорошо не только потому, что за ней последует оценка, награда или чужое одобрение.

Отдельно я бы поставил способность обращаться с привилегией: понимать свои преимущества, не отрицать их и не превращать в основание для превосходства. Именно отсюда во многом возникают и хорошие манеры — уже не как набор церемониальных правил, а как постоянное внимание к тому, какое воздействие собственное поведение оказывает на других людей.

И наконец, интеллектуальное любопытство и способность оставаться учеником. Хорошее образование не заканчивается дипломом. Более того, по-настоящему образованный человек обычно гораздо спокойнее относится к ситуации, в которой чего-то не знает: незнание для него не угроза статусу, а нормальное начало следующего вопроса.

Всё это, пожалуй, соединяется ещё одним качеством:

способностью сохранять достоинство без постоянных внешних подтверждений статуса.

Потому что именно она делает большую часть остальных качеств естественными.

Возможно, слово «элитное» нам всё-таки пригодится

Можно, конечно, полностью отказаться от этого термина. Назвать всё описанное хорошим воспитанием, интеллектуальным воспитанием, культурным воспитанием или гуманистическим образованием. И в каком-то смысле это будет справедливо.

Ничто из перечисленного не должно принадлежать исключительно детям состоятельных или известных родителей. Способность думать, уважать других, хорошо говорить или иметь внутренние стандарты не является привилегией определённого социального класса.

Но у понятия «элитное воспитание» всё же остаётся одна полезная функция.

Оно заставляет задать вопрос:

что именно семья пытается передать следующему поколению кроме денег и возможностей?

Экономический капитал передать относительно просто. Недвижимость оформляется юридически, акции переходят по наследству, можно создать фонд, trust или семейную компанию. Значительно сложнее передать способность разумно обращаться с тем миром, который этот капитал открывает.

Можно дать ребёнку место за столом — но нельзя передать готовой способность понимать разговор. Можно представить его нужным людям — но невозможно заставить их считать его интересным. Можно дать ему свободу не работать исключительно ради денег — но нельзя передать готовый ответ на вопрос, ради чего тогда вообще стоит работать. И вот здесь начинается воспитание.

Поэтому сегодня я бы понимал элитное воспитание не как подготовку ребёнка к принадлежности к определённому социальному классу и не как набор дорогостоящих образовательных опций.

Скорее как попытку сформировать человека, который способен свободно существовать в сложной культурной и социальной среде, самостоятельно мыслить, владеть собой, понимать других и разумно обращаться с доступными ему возможностями.

И тогда главный критерий оказывается довольно неожиданным. Не насколько легко окружающие распознают в человеке представителя элиты.

А насколько мало ему самому нужно, чтобы это кому-либо доказывать.